Skip to Content

О кино

А вы знаете о том, что американская и российская публика во времена немого кино отличалась настолько, что американцы не хотели смотреть наши фильмы из-за чрезмерной, по их мнению, трагичности сюжетов. Для экранизации даже такого известного произведения, как "Анна Каренина", снимали два финала, чтобы прокатывать в США тот вариант, где Каренину и Вронского ожидает хэппи-энд.
А российские зрители рассматривали поход в кинематограф как повод пролить чистые слезы над страданиями любящих сердец в этом жестоком мире.

Вот, как вспоминает о своих детских походах в кино эпохи "Великого Немого" советский сценарист и актер Алексей Яковлевич Каплер:

"Единственным украшением нашего синематографа были новые красного плюша занавеси на всех дверях. В остальном это был обыкновенный деревянный сарай, а в нем скамьи с нанесенными краской номерами мест на спинках, да и волшебный луч света, летящий над головами зрителей к экрану, да еще пианино справа от полотна экрана и одинокая фигура “тапера” — старенького аккомпаниатора, похожего на Лемма из “Дворянского гнезда”.

В те времена немого кино картина обязательно сопровождалась музыкой. В больших кинотеатрах, таких, например, как киевский театр Шанцера, перед экраном помещался большой и очень хороший симфонический оркестр. К каждой картине составлялась специальная музыкальная программа.

В некоторых кинотеатрах картина сопровождалась квартетом, трио, и уж как минимум — фортепиано.

Старый “Лемм” из нашего пущеводицкого синематографа был на-стоящим художником, никакого “буквализма” не было в его игре. Он импровизиролвал, передавая общее настроение, общий смысл ленты, и это было прекрасно.

Он не прерывал игру, как это делали все другие музыканты в антрактах между частями, а продолжал тихонько играть, поддерживая настроение зрительного зала. Ведь в те времена после каждой части картины в зале зажигали свет, потому что механик перезаряжал аппарат.

До “великого изобретения” — поставить в кинобудку вместо одного два проекционных аппарата и пускать фильмы без перерывов — человечество еще не додумалось. И до того, чтобы проектор работал от электромотора, тоже не дошли, хотя моторы давно существовали. Механик вертел ручку проекционного аппарата с постоянной скоростью — шестнадцать кадров в секунду — и зажигал свет в зале на время, нужное ему, чтобы заменить часть следующей.

Я уселся и приготовился иронически смотреть эту их взрослую психологическую чепуху.

Не помню уж сейчас названия картины, но оно было в стиле модных тогда “роковых страстей”. И это название, и заголовок первой части, тоже что-то о страстях (в те времена каждая часть предварялась надписью — заголовком), совсем уж настроили меня на смешливый лад.

Погас свет, пошла картина. И я впервые увидел на экране это незабываемое лицо, глаза Веры Холодной... Это не имело ничего общего с фото-графиями, которые продавались в сотнях вариантов.

Что-то мне совсем не смеялось. Я странно себя чувствовал. Когда героини не было на экране, я нетерпеливо ждал ее появления.

Первый антракт я неподвижно просидел в каком-то обалделом состоянии, уставившись на опустевшее полотно экрана.

Теперь уж не помню не только названия, но и сюжета картины. Запомнилось только, что это была трогательная, мелодраматическая история несчастной, страдающей героини, которую было бесконечно жалко. В зале все чаще и чаще слышались посапывания и всхлипывания. Мне эти женские проявления чувств мешали смотреть картину.

Потом я почувствовал какое-то незнакомое, непонятное щекотание в горле и пощипывание в глазах. Через минуту я стал шмыгать носом и шарить в кармане, где, конечно, и намека не было на носовой платок. И тогда (да простит меня тень известного всему поселку хозяина пущеводицкого синематографа!) я воспользовался в качестве носового платка роскошным плюшевым занавесом, закрывавшим “выход на случай пожара”. Что было, то было.

Примерно к третьей части я сидел не шелохнувшись и вместе со всем залом неотрывно следил за судьбой этой удивительной женщины. Состояние зала было похоже на какой-то массовый гипноз, и я неволь-но дышал единым дыханием со всеми, а выходя после сеанса, так же, как другие, прятал зареванные глаза.

Куда вдруг девались мои Майн Риды и Нат пинкертоны, “Тайны Нью-Йорка” и уличные драки?.. Что со мной случилось там, в темноте зрительно-го зала? Откуда появилась неотвязная мысль об этой удивительной женщи-не, потребность защищать ее, ограждать от опасностей?.. Не героиню картины, а ее — Веру Холодную... После этого дня правдами и неправдами я проникал в синематограф на ее картины, даже в тех случаях, когда детям вход бывал строго воспрещен.

Кажется, я не пропустил ни одной ленты с ее участием.

В анкетах, которые мне доводилось заполнять, стояли разные вопросы, но ни в одной из них не было вопроса о первой любви.

А если бы он стоял, я должен был бы честно ответить: Вера Холодная".

Дата новости: 
20/08/2014